Петербург, ХХ век, фрагменты: В. Пяст о "Бродячей собаке"

История Петербурга, ХХ век, фрагменты


Главная

Предисловие

Новости

Ссылки

Благодарности

Авторские права

События

Карта сайта





E-mail:
admin@fragments.spb.ru

В. Пяст о "Бродячей собаке"

<...>Сейчас много возводится поклепов на бедную "издохшую" "Собаку", – и следовало бы добрым словом помянуть покойницу, не только из латинского принципа, что "о мертвых ничего, кроме хорошего", но и потому, что заслуг "Собаки" перед искусством отрицать нельзя; а наибольшие в историческом плане заслуги ее именно перед футуризмом.

Это что, продолжать запрещенные полицейской властью прения по отчитанным уже лекциям и докладам в Тенишевском училище или здании Шведской церкви! А вот не угодно ли: в час ночи в самой "Собаке" только начинается филологически-лингвистическая (т.е. на самый что ни на есть скучнейший с точки зрения обывателей сюжет!) лекция юного Виктора Шкловского "Воскрешение вещей"! Юный ученый-энтузиаст распинается по поводу оживленного Велимиром Хлебниковым языка, преподнося в твердой скорлупе ученого орешка квинтэссенцию труднейших мыслей Александра Веселовского и Потебни, – уже прорезанных радиолучом собственных его, как говорилось тогда, "инвенций", – он даром мощного своего именно воскрешенного, живого языка заставляет слушать, не шелохнувшись, многочисленнейшую публику, наполовину состоящую чуть не из "фрачников" или декольтированных дам. В половине третьего начинаются прения. Говорят, конечно, не фраки, не декольте. Форменная тужурка Кульбина или кого-нибудь из его "клевретов" (тогда, собственно, в ходу было другое для них словечко), встав, косноязычно излагает свои мысли по поводу лекции. Но, несмотря на косноязычие, слушают и тужурку.

Во втором отделении, а иногда и с первого, после удара в огромный барабан молоточком Коко Кузнецова или кого другого, низкие своды "Собачьего подвала" покрывает раскатистый бас Владимира Маяковского. Слышны такие стихи:

          Угрюмый дождь скосил глаза
                          А за
                решткой
                Четкой
          Железной  мысли проводов перина,
                          И на
          Нее встающих звезд легко оперлись ноги...
                          Но ги-
                          бель фонарей
                          Царей,
                В короне газа,
                          Для глаза
                Сделала больней
          Враждующий букет  бульварных проституток,
                          И жуток
                          Шуток...

Иногда Маяковский, иногда Хлебников или еще Бенедикт Лившиц с его изумительной строчкой, кончающейся словами:

          ...в хвостах виноторговца.

<...>Собственно, настоящих собак в "Собаке" не водилось, по крайней мере – почти. Была какая-то слепенькая мохнатенькая "Бижка", кажется, – но бродила она по подвалу только днем – когда, если туда кто и попадал иной раз, – то всегда испытывал ощущение какой-то сирости, ненужности; было холодновато, и все фрески, занавесы, мебельная обивка, – все шандалы, барабан и прочий скудный скарб помещения, – все это пахло бело-винным перегаром.

Ночью публика приносила свои запахи духов, белья, табаку и прочего, – обогревала помещение, пересиливала полугар и перегар...

Итак, акмеисты: то есть Ахматова, Гумилев, Мандельштам, – и потом так называемые "мальчики" из Цеха поэтов, – Георгий Иванов, Георгий Адамович; потом другие "примыкавшие" – будущие ученые, как-то: В. Гиппиус, В. Жирмунский, – и сколько еще других! – одни чаще, другие – реже, – но все отдавали дань "Бродячей собаке".

<...>Вот Блока – никак, никогда и ни за что хунд-директор залучить в "Собаку" не мог! И это несмотря на то, что лично к нему Блок относился очень дружелюбно и, помню, он, с безграничной чуткостью в годы своей юности и молодости разделявший людей так, что иных вовсе исключал из всякого общения с собою, твердо и решительно заявлял про хунд-директора, что он – "не неприличный человек".

Блок все-таки оставался "дневным человеком". Мы же, благодаря "Собаке", совсем стали ночными. Я хотя попадал почти ежедневно часам к половине второго, к двум, на службу, – и успевал там поперевести из Тирсо де Молина либо ответить своим сослуживцам на несколько вопросов из выдуманной мною, якобы основанной Курбатовым, науки "Петербургология", тогда как сидевший за соседним столом А. Е. Кудрявцев спешно готовил (или это было уже только в годы войны?) "Иностранное обозрение" для "Летописи", журнала Максима Горького, – но, вернувшись в шестом часу домой, после обеда погружался в сон, чтобы встать иной раз как раз к тому времени, когда пора было собираться в "Собаку". Помню, как раздувал я ноздри, впитывая в себя дневной воздух, когда однажды в воскресенье попал на картинную выставку! Нам (мне, и Мандельштаму, и многим другим тоже) начинало мерещиться, что весь мир, собственно, сосредоточен в "Собаке", что нет иной жизни, иных интересов – чем "Собачьи"!

К нашей чести надо сказать, что мы сами чувствовали эту опасность. То есть опасность того, что в наших мозгах укоренится эта аберрация "мировоззрения".

(Цитируется по: Пяст Вл. Встречи. – М.: Новое литературное обозрение, 1997)

См. также

Гимны "Бродячей собаки"
С.Судейкин о "Бродячей собаке"
Г. Иванов о "Бродячей собаке"

Петербургские "жоры"
В. Пяст о Цехе поэтов