Петербург, ХХ век, фрагменты: Горький о самосудах в революционном Петрограде

История Петербурга, ХХ век, фрагменты


Главная

Предисловие

Новости

Ссылки

Благодарности

Авторские права

События

Карта сайта





E-mail:
admin@fragments.spb.ru

Горький о самосудах в революционном Петрограде

Из "Несвоевременных мыслей"

IX

"Пролетариат – творец новой культуры",– в этих словах заключена прекрасная мечта о торжестве справедливости, разума, красоты, мечта о победе человека над зверем и скотом; в борьбе за осуществление этой мечты погибли тысячи людей всех классов.

Пролетариат – у власти, ныне он получил возможность свободного творчества. Уместно и своевременно спросить – в чем же выражается это творчество? Декреты "правительства народных комиссаров" – газетные фельетоны, не более того. Это – литература, которую пишут "на воде вилами", и хотя в этих декретах есть ценные идеи,– современная действительность не дает условий для реализации этих идей.

Что же нового дает революция, как изменяет она звериный русский быт, много ли света вносит она во тьму народной жизни?

За время революции насчитывается уже до 10 тысяч "самосудов". Вот как судит демократия своих грешников: около Александровского рынка поймали вора, толпа немедленно избила его и устроила голосование: какой смертью казнить вора: утопить или застрелить? Решили утопить и бросили человека в ледяную воду. Но он кое-как выплыл и вылез на берег, тогда один из толпы подошел к нему и застрелил его.

Средние века нашей истории были эпохой отвратительной жестокости, но и тогда, если преступник, приговоренный судом к смертной казни, срывался с виселицы – его оставляли жить.

Как влияют самосуды на подрастающее поколение?

Солдаты ведут топить в Мойке до полусмерти избитого вора, он весь облит кровью, его лицо совершенно разбито, один глаз вытек. Его сопровождает толпа детей; потом некоторые из них возвращаются с Мойки и, подпрыгивая на одной ноге, весело кричат:
– Потопили, утопили!

Это – наши дети, будущие строители жизни. Дешева будет жизнь человека в их оценке, а ведь человек – не надо забывать об этом! – самое прекрасное и ценное создание природы, самое лучшее, что есть во вселенной. Война оценила человека дешевле маленького куска свинца, этой оценкой справедливо возмущались, упрекая за нее "империалистов" – кого же упрекнем теперь – за ежедневное, зверское избиение людей?<...>

XVI

Стоит на берегу Фонтанки небольшая кучка обывателей и, глядя вдаль, на мост, запруженный черной толпою, рассуждает спокойно, равнодушно:
– Воров топят.
– Много поймали?
– Говорят – трех.
– Одного, молоденького, забили.
– До смерти?
– А то как же?
– Их обязательно надо до смерти бить, а то – житья не будет от них...
Солидный, седой человек, краснолицый и чем-то похожий на мясника, уверенно говорит:
– Теперь – суда нет, значит, должны мы сами себя судить...
Какой-то остроглазый, потертый человечек спрашивает:
– А не очень ли просто это,– если сами себя?
Седой отвечает лениво и не взглянув на него:
– Проще – лучше. Скорей, главное.
– Чу, воет!

Толпа замолчала, вслушиваясь. Издали, с реки, доносится дикий, тоскливый крик.

Уничтожив именем пролетариата старые суды, гг. народные комиссары этим самым укрепили в сознании "улицы" ее право на "самосуд", – звериное право. И раньше, до революции, наша улица любила бить, предаваясь этому мерзкому "спорту" с наслаждением. Нигде человека не бьют так часто, с таким усердием и радостью, как у нас, на Руси. "Дать в морду", "под душу", "под микитки", "под девятое ребро", "намылить шею", "накостылять затылок", "пустить из носу юшку" – все это наши русские милые забавы. Этим – хвастаются. Люди слишком привыкли к тому, что их "с измала походя бьют", – бьют родители, хозяева, била полиция.

И вот теперь этим людям, воспитанным истязаниями, как бы дано право свободно истязать друг друга. Они пользуются своим "правом" с явным сладострастием, с невероятной жестокостью. Уличные "самосуды" стали ежедневным "бытовым явлением", и надо помнить, что каждый из них все более и более расширяет, углубляет тупую, болезненную жестокость толпы.

Рабочий Костин пытался защитить избиваемых, – его тоже убили. Нет сомнения, что изобьют всякого, кто решится протестовать против "самосуда" улицы.

Нужно ли говорить о том, что "самосуды" никого не устрашают, что уличные грабежи и воровство становятся все нахальнее?

Но самое страшное и подлое в том, что растет жестокость улицы, и вина за это будет возложена на голову рабочего класса: ведь, неизбежно скажут, что "правительство рабочих распустило звериные инстинкты темной уличной массы". Никто не упомянет о том, как страшно болит сердце честного и сознательного рабочего от всех этих "самосудов", от всего хаоса расхлябавшейся жизни.

Я не знаю, что можно предпринять для борьбы с отвратительным явлением уличных кровавых расправ, но народные комиссары должны немедля предпринять что-то очень решительное. Ведь не могут же они не сознавать, что ответственность за кровь, проливаемую озверевшей улицей, падает и на них, и на класс, интересы которого они пытаются осуществить. Эта кровь грязнит знамена пролетариата, она пачкает его честь, убивает его социальный идеализм.

Больше, чем кто-либо, рабочий понимает, что воровство, грабеж, корыстное убийство – все это глубокие язвы социального строя, он понимает, что люди не родятся убийцами и ворами, а – делаются ими. И, – как это само собой разумеется, – сознательный рабочий должен с особенной силой бороться против "самосуда" улицы над людьми, которых нужда гонит к преступлению против "священного института собственности".

(Цитируется по: )

См. также

О "винных" погромах ноября-декабря 1917 г.
А. Н. Бенуа о состоянии Зимнего дворца после штурма