Петербург, ХХ век, фрагменты: Февральская революция. Из дневника А. Н. Бенуа

История Петербурга, ХХ век, фрагменты


Главная

Предисловие

Новости

Ссылки

Благодарности

Авторские права

События

Карта сайта





E-mail:
admin@fragments.spb.ru

Февральская революция. Из дневника А. Н. Бенуа

Четверг, 23 февраля/8 марта

Сегодня состоялся большой обед у Палеолога. Начинает твориться что-то неладное! На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!). Гр. Робьен видел из окна посольства, как толпа рабочих на Литейном мосту повалила вагон трамвая и стала строить баррикаду. Навстречу им поскакали жандармы, и произошла свалка. Разобрать дальнейшее было трудно<...>

Суббота, 24 февраля /9 марта

<...>По выходе из театра наша молодежь видела, как казаки разъезжали по тротуарам Невского и разгоняли густые толпы народа. Decidemment cela commence! <Решительно, это начинается! - фр.> Говорят, что даже кое-где в городе и постреливали!..

Суббота, 25 февраля /10 марта

Акица снова была в банке, но поспешила его покинуть, ничего не успев сделать, так как пронесся слух, что все магазины в ожидании беспорядков уже закрываются, что закроют и банк, а главное, что после полудня через мост на Васильевский остров не будут пускать. - К обеду Эрнст. Он был на Невском и видел, как конные войска оттесняли во всю ширину улицы толпу в сторону Николаевского вокзала. В том же направлении раздавались выстрелы. Говорят, что солдатам теперь приказано ложиться на землю, дабы лишить их возможности стрелять в воздух. Другой слух - более чудовищный (и если это окажется правдой, то события могут получить грозный оборот) - будто по крышам домов расположены городовые, которые должны производить по скопищам стрельбу из пулеметов. - Вечером Саша Яша (ему до нас недалеко). Костя же с Вальполем не решились прийти, так как узнали, что мосты будут разведены. Мне, однако, кажется, что все еще может "обойтись". С другой стороны, не подлежит сомнению, что нарыв созрел вполне и что так или иначе он должен лопнуть... Какие мерзавцы или, вернее, идиоты все же кто довел страну и монархию до такого кризиса!

Воскресенье, 26 февраля /11 марта

<…>Мы расположились было посидеть в приятной беседе час-другой вокруг чайного прибора, как вдруг явился наш швейцар с известием, что через час, по распоряжению полиции, все мосты будут разведены. Бомона мы поручили Бразу, и они поспешили удалиться. К Гессенам на обед мы, разумеется, не решились отправиться, хотя они (по телефону) очень настаивали на нашем приезде, уверяя, что "ничего не будет". - К чаю Саша Яша, Яремичи, Добужинский, Шейхель. Все крайне возбуждены и никто не питает иллюзий насчет успеха революционного движения. Представляется более вероятным, что полиция и штыки подавят мятеж. Но о мятеже, во всяком случае, можно вполне говорить как о факте уже свершившемся. <…>

Понедельник, 27 февраля/ 12 марта

Чудный ясный день. Я воспользовался этим, чтоб начать рисунок "Лета" на холсте, однако работа никак не клеилась, и тогда я, случайно попав на старые, не совсем законченные этюды, сделанные в Брюгге и в Венеции, стал их подправлять, усиливать. Но не долго я этим занимался. Оторвала от работы чета Лебедевых - оба донельзя возбужденные. Анна Петровна - сущая Жанна д'Арк или Шарлотта Корде! Она горит желанием "убить Николая". Он же, Сергей Васильевич, особенно, вероятно, встревожен тем, что беспорядки могут привести к миру, а мир к закрытию его ядо-газового завода. - К завтраку Слава Жук, ныне из ярого вояки превратившийся в "убежденного" пацифиста. Тоже особенно негодует на Государя. <…>Вечером опять "хлынула волна революции". Зашедший к чаю Аллегри рассказал, чему он был очевидцем вчера, когда он, этот шалый человек, движимый ненасытным любопытством, вместе с сыном Петей отправился рыскать по городу. Особенно их поразила атака, произведенная конными жандармами на толпу рабочих с примкнувшими к ней солдатами! Пройдя Конюшенный переулочек, выходящий на Екатерининский канал, они принуждены были остановиться - и тут заметили, что прохожие люди от чего-то прячутся, - это они прятались от выстрелов, долетавших с Невского. И там же, через канал, они видели, как ринулись в направлении к Царицыну лугу жандармы, как "враги", а толпа рабочих встретила их выстрелами. Они видели и то, как жандармы пустились обратно, причем некоторые падали с коней! Накануне тот же Аллегри был свидетелем того, как у памятника Кутузову перед Казанским собором солдат выхватил саблю из рук крайне возбужденного офицера, как раз когда тот обратился с речью к толпе, и переломил саблю на своем колене. Тут же чуть было толпа не линчевала какого-то штатского, вздумавшего фотографировать "Кодаком" другого ("левого") оратора. Характерный инцидент с Аллегри произошел сегодня у Дворцового моста. Офицер при патруле грозил собравшейся кучке народа, что он сейчас даст приказ стрелять, однако, когда никто не тронулся, он, подождав еще немного, пропустил ряд лиц, и среди них обоих Аллегри. Обратно, однако, часа через два, их уже здесь не пустили решительно, и им пришлось перейти Неву через Николаевский мост. - Масса слухов сообщается по телефону. Будто осаждают (кто осаждает?) Государственную думу, будто она даже взята (кем?). Что- то серьезное там, во всяком случае, происходит. Оливы с Потемкинской сообщили, что мимо их окон все время бродят кучки вооруженных рабочих, человек по десяти, а то и с полсотни. Изредка они стреляют, но в воздух - для острастки. Совершенно достоверно, что взбунтовавшимися полками (какими?) взят Арсенал на Литейном, освобождены узники из тюрьмы ("Крестов"). Среди освобожденных оказался и только что посаженный Монасевич-Мануйлов - правая рука министра и полицейский информатор Палеолога; его с овациями освободившая толпа проводила по дому; шествовал же он - по морозу - в светлой пижаме. Горит Окружной суд (от нас в этом направлении едва заметное зарево). Приказами Государя Дума и Государственный совет распущены. Однако на сей раз "это не пройдет", ибо уже выбрано нечто вроде Временного правительства (!!) из 12 лиц, в состав которого вошли: Милюков, Маклаков (думский), Родзянко и Керенский. Только что, впрочем (сейчас десять с половиной вечера), Добужинский по телефону передал, что этот "комитет" уже распался. В ответ на вчерашнюю телеграмму Гос. думы получены довольно загадочные ответы - от ген. Рузского: "Телеграфировал Государю" и от Брусилова: "Мы исполним (sic!) свой долг перед родиной и Государем". Истолковываются эти телеграммы как присоединение обоих генералов к Думе и к восстанию. Наконец, ходят слухи, что арестованы Щегловитов, а также Беляев, военным же министром назначен (уже от Временного правительства!) какой-то никому в нашем кругу не известный Маниковский. Петербургский градоначальник будто бы ранен. Казаки отказываются стрелять и братаются с рабочими.

Шейхель видел даже такую сцену (в субботу, около 5 ч. вечера) у Николаевского вокзала. Полицейский пристав шашкой зарубил оратора-студента; это увидал казак, проезжавший как раз мимо со своим взводом, отделился от товарищей, пробрался через густую толпу и, в свою очередь, зарубил пристава. После этого он закричал толпе: "Если из вас никто не выдаст, то мои не выдадут!" - и поскакал догонять свою часть. Слух о взятии Крепости представляется мне все же вздорным. - Я по-прежнему спокоен (не ощущаю щемящей внутренней тревоги - что было бы вполне естественно), однако я и не разделяю оптимизма более доверчивых людей. Но во что я решительно не верю - так это в какую-то осмысленность всего того, что творится, в какую-то планомерность. Еще новость, но уж очень нелепая: будто Протопопов назначен диктатором. - Сейчас около одиннадцати. На улице ни души, но часа два назад, говорят, стреляли недалеко от нас, на Сред нем проспекте. Я сам еще не слыхал ни одного выстрела. Впрочем, я не выхожу второй день. Не из трусости, а потому, что тяжело подыматься в наш шестой этаж пешком, так как лифт не действует. Электричество все же горит, вода идет, да и телефон, хотя и с задержками, действует. Никакого обещанного "настроения Пасхи". Акица пришла в восторг, узнав, что кричат "Долой войну!". Но все это носит такой спорадический характер! Все так не слажено! И сколько во всем этом болезненной истерии! Каких-либо лозунгов еще не слышно. С моей точки зрения, это как-никак "голодный бунт". Все дело в хлебе - ведь хвосты у лавок за последнее время удлинились до жутких размеров. И каждый такой хвост клокочет возмущением. А это значит, что все дело в хлебе, иначе говоря, в войне, в фактической невозможности ее продолжать уже год назад, когда обнаружился чудовищный недостаток в вооруже нии - не было возможности вести войну!

Вторник, 28 февраля/ 13 марта

А пожалуй, это и РЕВОЛЮЦИЯ!

Теперь и во мне возникла тревога, что выразилось уже в том, что я проснулся в 6 часов. Тревожность (скрываемая изо всех сил) проявляется в повышенной раздражительности. Меня злят наши девочки, слишком беспечно, шумливо и весело воспринимающие события. Уже за кофием Дуня взбудораживает всех сообщением, что она только что, высунувшись в окошко, увидела, как со Среднего проспекта к Тучкову мосту сворачивают один за другим автомобили с красными флагами. Толпа (в столь ранний час наличие толпы уже многозначительный симптом) их провожает кликами. В тот момент это сообщение показалось нам чем-то чрезвычайным и ужасно грозным, но уже к середине дня такие же проезды "революционных колесниц" стали явлением до того обычным, что даже потеряли всякую остроту новизны и успели "надоесть". Вот и сейчас в ясном морозном воздухе гулко гудит проезжающий грузовик и слышны крики "ура!". Очевидно, опять мчится мимо нашего дома одна из бесчисленных партий солдат и рабочих, вооруженных винтовками и саблями наголо. Катят они во весь опор, в большинстве случаев в направлении к Тучкову мосту. В некоторых из этих самокатов сидят вместе с пролетариями сестры милосердия, а то и просто какие-то дамочки, а также штатские с красным крестом на ручной повязке. Очень принято - двум солдатам помоложе лежать с ружьем в позе прицела на колесных крыльях (pare-brise) грузовиков. Так более картинно, в этом больше показной удали. Публика приветствует каждую такую повозку сниманием шапок и криками "ура!".

Продолжение записи того же дня

В 9 ч. утра пришел Стип, который тоже поднялся, против обыкновения, рано. Он очень возбужден, но, в сравнении со мной, весел. Рядом с ними (dos-à-dos с их жилищем) революционеры с вечера вели осаду казарм Финляндского полка, которые наконец сдались в 2 часа ночи. Стип, пройдя на 18-ю линию, видел, как из ворот казармы вышли два совершенно молодых офицера. Они первые заявили караульным, что безоружны, и попросили себя пропустить. В ответ последовало: "Ладно, проходи!" Днем около 4-х Стип совершил с Эрнстом большую прогулку от дома Общества поощрения на Б. Морской, по Гороховой, мимо дома градоначальства на площадь Зимнего дворца. Но дальше на Миллионную их не пустил отряд солдат (какого полка, какой политической ориентации, им не удалось выяснить), преграждавший вход на улицу. Пока они там толклись, из Миллионной вышла в полном порядке с музыкой (!) другая партия солдат, но и эти прошли к воротам дворца - как будто для обычной смены караула; на обратном пути в момент, когда они поравнялись с решеткой Собственного садика, раздалась со стороны Главного штаба отрывистая пальба, и толпа зевак в панике разбежалась во все стороны... Передавали, что это стреляла полиция, засевшая на крыше штаба. Тут и наши друзья поспешили убраться.

В 10 ч. наша кухарка принесла прокламацию, напечатанную на лоскутке серой бумаги очень тусклым шрифтом (очевидно, "приличные" типографии еще не в "их" руках). Ее ей сунул какой-то рабочий на углу Среднего. К сожалению, кроме обычных социалистических клише, начинающихся с призыва "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" и кончающихся ликованием по поводу того, что наступил "конец засилью капитализма", в бумажке ничего не оказалось. Акица увидала в этом призыве к соединению пролетариев предвещание скорого мира и пришла снова в восторг (в самих же совершенно для нее новых лозунгах она, разумеется, разбирается не лучше Коки!). Спрашивается, для кого такие бумажки предназначаются? Мне вспомнились университетские времена и какие-то демагоги из братушек, которых я видел ораторствующими в знаменитом коридоре среди кучек студентов... Я чувствовал всегда к таким смутьянам полное отвращение!

Соблазненный главным образом божественно ясной, такой праздничной погодой, я наконец часов около одиннадцати решил пройтись в сопровождении всей семьи и Стипа поглядеть поближе, что делается на свете. Осталась дома одна Леля. - Мы прошли по нашей 1-й линии до Невы и перешли по льду к Сенату - причем пришлось карабкаться по снежному завалу, засыпавшему ступени гранитной пристани. Оттуда - по Адмиралтейской набережной к Дворцов<ом>у мосту и далее мимо Университета и по 1-й линии домой. Стип бросил нас у Адмиралтейства и отправился, мучимый любопытством, к Невскому. Акица, возбужденная и радостная, настаивала, чтоб и мы пошли с ним, но я успел уже устать и предпочел вернуться. Чего-либо сенсационного мы не видели, но когда мы шли по зигзагами протоптанной между сугробов тропинке по льду через Неву, то слышали несколько, и даже много, выстрелов; казалось, что стреляют у Академии художеств. На обратном пути по реке катилось эхо далекой тяжелой пушечной пальбы. На углу 1-й линии и набережной мы присоединились к кучке, читавшей ходивший по рукам бюллетень, озаглавленный "Известия". Это единственное, если не считать лоскутка, сунутого в руку нашей кухарке, виденное за всю прогулку печатное слово. В этих "Известиях" имеется сообщение с фронта, а за ним распоряжение Временного правительства: текст приказа о роспуске Гос. думы (уже показалось сегодня странным увидать подпись "Николай") и тексты двух телеграмм Родзянки царю с предостережением об "опасности для династии". Так как листок был один и обладатель его вскоре скрылся, то мы его и не дочитали. На улицах и площадях, покрытых снегом и залитых солнцем, все кажется празднично-прекрасным. Уж не предсмертная ли это красота Петербурга? Всюду довольно много слоняющегося народу, но все же это не грозные толпы, а, скорее, обыкновенные прохожие, а то и группы (человек в двадцать-тридцать) разговаривающих между собой обывателей довольно серого вида. Пока мы шли по льду, нам никто не повстречался. Массы погуще столпились только на углу нашей 1-й линии и Среднего пр<оспекта> и на углу Большого проспекта. Впечатлению некоторого увеличения людности способствует, вероятно, полное отсутствие каких-либо средств передвижения; всякий, кто обыкновенно ехал, теперь идет пешком. Немало военных и штатских чиновнического типа, но большинство - пролетарии, не столько "форменные рабочие с фабрик", сколько (если судить по виду) приказчики, конторщики, мастеровые; просто же мужичков что-то совсем не видал. Один раз мы видели, как рядовой солдат вытянулся перед генералом, но вообще это уже не полагается. Солдаты и офицерство разгуливают по большей части невооруженные, но попадаются и солдаты, очень демонстративно щеголяющие кто винтовкой, кто шашкой. У Адмиралтейства и у Академии наук нам повстречались группы юнкеров-артиллеристов. Большинство прохожих имеет озабоченный, насупленный вид. Выражений радости, во всяком случае, мы нигде не встретили. Никаких кликов, если не считать жиденьких "ура!" "для проформы", вызываемых проездом "революционных колесниц". С деловитым видом, точно доктора, спешащие на тяжелую операцию, шла целая вереница курсисток из Университета-каждая с огромной краюхой черного хлеба, которые они забрали где-то для питательного пункта. Но замечательно то, что нескончаемые хвосты продолжают с прежней покорностью дежурить на морозе у дверей булочных и мелочных лавок. Издали их легко принять за митинги, но, приблизившись, видишь свою ошибку. Какого-либо сочувствия низвергнутому правительству мы тоже нигде не встретили, если не считать двух свирепого вида унтеров дворцовой полиции, которые дерзнули выйти на улицу в полной парадной форме и с грудью, увешанной знаками отличия. В них чувствовалась какая-то готовность хотя бы и "умереть за батюшку-царя". Стоя на углу у Адмиралтейства, они так и впивались глазами в прохожих, как бы даже вызывая какое-либо изъявление чувств, им противных. Я заметил, что у одного из этих служак в руках был какой-то медный прутик. В Крепости, на мачте, что высится над восьмигранным угловым павильоном, развевается не царский штандарт, а флаг необычайного вида и "как будто" красный. Кока вздумал уверять, что это английский флаг, и у меня даже возникла с ним на этот счет коротенькая ссора.

Дома мы узнали от прислуги, что разгромлен участок на Большом проспекте и как будто много городовых в разных местах убито. Все же часть этих несчастных продолжает сидеть на чердаках и оттуда постреливать из пулеметов, - это все обреченные жертвы идиотского плана Протопопова. Естественно, что нигде никаких охранителей общественного порядка не видно, и это "ужасно необычайно" для нашего "полицейского" Петербурга. Жена нашего швейцара уверяет, что решительный день будет завтра. Ожидается прибытие "государева брата" (Вел. Князя Михаила Александровича), и в то же время ходит слух, что будет произведена основательная реквизиция всех "запасов" у частных лиц. К сожалению, перестал действовать телефон, а то уж наверное мы бы получили ценнейшие сообщения и от наших друзей, разбросанных по всему городу, а самые сенсационные (и верные) от Палеолога - ведь он, наверное, мучается, что не может поделиться всем тем "историческим", чему он сейчас свидетель и что он по-своему (и совсем не глупо) характеризует. Леля, выходившая отдельно от нас, читала (наклеенное на стене) воззвание (от кого?), в котором жителям гарантируется безопасность и сохранность имущества. Плохой знак, если считают нужным (кто это считает? какие власти?) об этом говорить.

В общем, у меня впечатление как-то двоится. Многое из того, что видишь и слышишь, носит слишком случайный, бессвязный характер. Многие беспорядки, несомненно, не имеют какого-либо революционного смысла и вызваны паникой и негодованием при ощущении ныне уж несомненно наступившего голода! Но, может быть, многим руководит и чья-то воля.

Электричество и водоснабжение все еще, слава Богу, действуют (и ни на минуту не переставали действовать), и это, во всяком случае, добрый знак. Но магазины все закрыты, и торгуют лишь мелочные лавочки.

Около 4 часов я снова вышел и у нашего подъезда встретил Акицу и Атю, которые вышли раньше и уже возвращались, подцепив где-то чету Лебедевых. С первых же слов я понял, что с последними сейчас не только противно, но и опасно говорить на улице. Анна Петровна несет что-то очень путаное, он же громко высказывает свое негодование на "товарищей", яростно критикует лозунги социализма и восторгается: Родзянкой! Это полбеды, - хуже, что тут же поется знакомая песенка про немецкую агитацию, причем особенно С<ергей> В<ладимирович> обвиняет русских немцев (этих лояльнейших и преданнейших русской монархии слуг!). Вывод ясный - надо биться до конца! Долой немецкое засилье! Я не ожидал, что он до такой степени глуп. Этих людей, ослепленных пробужденной в них благодаря войне алчностью (война превратила С.В. Лебедева из бедняка-интеллигента в зажиточного человека), ничего не исправит, и они доведут дело до окончательной катастрофы! Нагнал же Господь такую волну повального безумия!

Оставив Лебедевых, я отправился один на разведку. Мне очень хотелось найти второй выпуск "Известий", но его уже всего расхватали. Не удалось даже толком прослушать чтение его вслух в одной из многочисленных небольших группок, обсуждавших события по панелям Николаевского моста и на Благовещенской площади. Вообще, меня поражает неорганизованность такого важнейшего рычага революции, как пресса. Комическое и даже жалкое впечатление производят, напр., такие сценки: барышня - вероятно, курсистка - булавкой силится приколоть к стене гектографированный листок (меньше странички школьной тетради), призывающий "товарищей" к порядку; а на Конногвардейском бульваре листок каких-то неофициальных "Известий" прикреплен также булавкой к коре дерева. Я застал момент, как его по складам старался прочесть какой-то простолюдин, а кучка не то дворников, не то писарей с унылым видом его слушала. Всякий видит в соседе провокатора, сыщика или просто политического врага. В этих "Известиях" уже говорится об отобрании в казну земель духовенства, помещиков и "удельных" (apanages), требуется введение 8-часового трудового дня и т.п. Правительство считается окончательно рухнувшим. - С Благовещенской площади видно было, как вдалеке языки пламени, прорвавшись из зияющих окон Литовской тюрьмы, лижут ее стены - я собрался было идти смотреть туда, но в эту минуту из-за церкви грянул резкий залп. Я предпочел повернуть в другую сторону. Поразило меня, что никакой сенсации эта стрельба в "беседовавших" на площади людей не вызвала. Видно, все уже "привыкли" к такой острастке и не считаются с ней. Иным казалось, что стреляли сверху, из одной из боковых глав Благовещения. - Пройдя несколько шагов по бульвару, я издали поглядел, как пожарные тушат пылающий особняк министра Двора гр. Фредерикса (его-то за что?), и вышел через Замятин переулок (мимо бывшей квартиры Дягилева - ах, как жаль, что его здесь нет!) к Неве и оттуда через лед домой. Своего намерения посетить Гессена, который меня звал по восстановленному телефону, я не отважился исполнить: пришлось бы <в> такую даль плестись пешком! Да и небезопасно (у Гессена собралось несколько человек, и среди них С.С. Прокофьев со своей матушкой). - К этому моменту (было около 5 ч.) вечером солнце уже совсем померкло из-за дыма пожаров, и все приняло сразу какой-то угрюмый и даже угрожающий вид. Из наших окон видна почти вся панорама. Столб черного дыма третий день как возвышается над тем участком панорамы, где находится Окружной суд; другие, и более близкие, очаги: дом Фредерикса и Литовский замок. Кроме того, перед каждым полицейским участком горит костром бумаг его архив вперемешку со всяким добром (якобы награбленным), что вытащили из казенной квартиры только что еще всемогущего пристава. Наш полицейский участок на Большом проспекте совсем опустошен, а сам пристав добит почти до смерти (у него репутация большого взяточника). В помещении участка, по словам прислуги, найдена масса муки, сахару, окороков, сапог и т.д. Возможно, однако, что часть этих запасов предназначалась для нужд нижних чинов. Костры перед участками питаются пачками всяких "дел", частично переплетенных в фолианты, и - в громадной массе - ненавистными паспортными книжками! Характерно, что наша деревенщина Мотя сначала очень испугалась беспорядков и даже горевала, зачем не уехала к себе в Воронеж, а как поглядела вместе с другими прислугами, как расправляется народ с полицией, так вернулась домой вся сияющая. "Теперь я уже не боюсь! Это хорошо! Нет, теперь я не боюсь!.."

Стип сегодня не появлялся - видно, все время бродит по улицам. Вечер прошел совершенно спокойно. Зарева больше нигде не видно. К 10 ч. телефон совсем наладился, и я позвонил к Гессену. Ничего нового сверх того, что уже стоит в разных листках, он мне не сообщил. Звонить же к знакомым, уже вошедшим в состав правительства, ему не хочется, так как им и без того тяжело приходится. Видимо, добрый Иосиф Владимирович не на шутку перепуган и сам никуда кандидатуры своей не выставляет. До смерти перепугана и бедняжка княгиня Н.П. Горчакова, позвонившая к нам после одиннадцати: "Что это будет? Скажите, А.Н., что это будет?" У мужа ее несравненно более бодрый тон. У них было реквизировали автомобиль, но они уже получили его обратно - moyennant une combinaison pecuniaire <благодаря денежной комбинации - фр.> - через посредство своего шофера. Судя по всяким разговорам и слухам, уже начались какие-то разногласия среди наших новоиспеченных жирондистов и якобинцев. Юридическая же природа образования Совета рабочих депутатов пока еще совсем не выяснена. В каком отношении он находится к Гос. думе, все еще что-то как будто представляющей, и к Временному правительству? Это нечто вроде государства в государстве или правительства в правительстве. С другой стороны, утешительно то, что как раз в призывах этого Совета много благоразумия и умеренности. И еще трудно сказать, насколько заверения, что "мы будем биться до конца", не политический bluff для успокоения союзников и для острастки Германии, а главное - для выигрыша времени. Или наш старик (Милюков) всерьез собирается продолжать проигранную игру. С него все станет.

За чаем взывал к своим, чтоб они были более сдержанны и осторожны в изъявлениях своих симпатий и антипатий. К сожалению, менее всего этим моим призывам поддается сама моя Акица. Чувствую, что нашу Кулечку обуревает некий энтузиазм. Причем она многое принимает вкривь и вкось - и так именно, как того бы хотелось ее золотому сердцу. С моим житейским опытом она совсем не желает считаться (ее старый и в своем роде милый грех!). Даже сердится на меня за мой холод, за "преступное равнодушие".

Среда, 1/14 марта

Сегодня я не выходил, потому что валил густой снег и дул резкий ветер. Это производит особенно удручающее впечатление после вчерашней "праздничности". Кое-что от "второго дня Революции" мы видели и не выходя из дому. Утром к нам во двор посыпались пули. Это продолжают стрелять полицейские, посаженные еще распоряжением Протопопова на колокольню лютеранской церкви Св. Михаила (на углу 3-й линии и Среднего проспекта), и Акица даже видела, как, ударяясь об брандмауэр соседнего дома, они в ней выбивали "вспышки" снега. Дворник отказался на это время носить по квартирам дрова... Вообще же, замечательно, что, несмотря на отсутствие полиции и "невидимость" новообязанной милиции, кое-что по уборке в городе все же производится. Я даже видел из окна, как "мужички" сгребали у нас на улице кучу снега на воз! Вообще же, из окон можно удостовериться, что улица совсем успокоилась, и телефонные сообщения из разных концов города подтверждают, что всюду наступила передышка. В 11 ч. пришли Браз и Аллегри - оба почти сияющие и даже на радостях принявшие какую-то прокламацию, подписанную Родзянко, за объявление "Республики". Спрашивается, чему они радуются? Им-то какая польза будет от того, что у нас вместо упадочной монархии водворяется хаотичная республика? Тут же Аллегри рассказывает вещи вовсе не веселые. Он собственными глазами видел, как жестоко расправлялась с околоточным, жившим в их доме, "озверевшая толпа". В конце концов несчастного убили, и труп его пролежал несколько часов на улице. Аллегри главным образом радуется тому, что продажа хлеба "пошла бойчее" и хвосты, благодаря распорядительности и энергичному понуканию приставленных к ним солдат, [продвигаются с небывалой быстротой "парижской очереди у трамваев"]. Браз рвет и мечет по адресу полиции, с которой у него, как у еврея, вероятно, были какие-то свои счеты. С другой стороны, каждый из них рассказывает по анекдоту (едва ли вполне достоверному), рисующему добродушие и здравый смысл (пойдет теперь эта идеализация "народа") солдата. Браз, кроме того, рассказал, со слов одного гардемарина, в больших подробностях про взятие штурмом Морского корпуса. Кадеты вняли, несмотря на республиканский дух воспитателей, призыву преданного монархии директора Карцева и когда первые солдаты прорвались на лестницу училища и собирались вступить в переговоры, то набросились на них и даже двоих "подняли на штыки". Но вслед за этим начался усиленный обстрел (эти выстрелы мы и слышали вчера, когда переходили через Неву), и училищу пришлось сдаться. Аллегри видел, как Финляндский полк в полном составе и со знаменем впереди переходил через Николаевский мост, направляясь к Гос. думе.

Стип Яремич отыскался к обеду. Его мы по телефону искали всюду, и даже у Тройницкого - у которого действительно оказалась... его жена! Сам же Стип забрел, встретившись со Щавинским, к нему на завод, предварительно посетив наиболее их интересовавшие кварталы. Выйдя от Рериха часов около двух, он чуть было не угодил под обстрел из пулеметов, паливших откуда[-то] с крыш соседних домов. У Аничкова моста биваком, прямо на улице, расположилась большая масса солдат (ораниенбаумцев?); по словам Стипа, "получился совершенный Калло!". - Кроме Стипа, к обеду подошли Эрнст и Шейхель. Последний в состоянии чрезвычайного возбуждения. В нем чувствуется какое-то торжество ("за все племя"), однако все же нерадостное. - В ночь с понедельника на вторник он лично принял участие в осаде казармы Флотского экипажа у Поцелуева моста, откуда навстречу осаждавшим рабочим и солдатам палил пулемет, - вследствие чего осаждающим пришлось лечь на снег, прячась за гранитным парапетом у моста. У Шейхеля имеется и свой рассказ про арест какого-то господина. Гессен по телефону рассказал мне про разгром гостиницы "Астория" (там как раз остановился Бомон!). Обитатели после ее "сдачи" перебрались в недалеко от нее отстоящий дом Итальянского посольства (бывший мраморный дворец Демидовых, позже князя Ливен), а оттуда по соседним частным домам. Таким образом, и Набоковы (их дом через три дома от дома Итальянского посольства) приютили шесть или семь человек, среди которых оказались и А.А. Савинский, и одна американка с детьми. Куда перебрался Бомон, мне неизвестно. - Стип принес несколько печатных листков, среди них "Известия солдатских и рабочих депутатов", которые до сих пор мало распространены. В них интересная передовая, указывающая на разногласия в правительстве, о которых вчера уже ходили противуречивые слухи. - Электричество не горело до наступления темноты.

Четверг, 2/15 марта

Снова ясный день. На улице спокойно, но трамваи еще не ходят. Поработав немного над "Летом", я отправился вместе с Акицей и Кокой на далекую прогулку. Всюду довольно много всякой публики, но уже гораздо меньше "демонстративных автомобилей". Масса вооруженных ружьями солдат бредет с бесцельным видом. У каждого алый бант на рукаве, а кокарда на фуражке заменена красным лоскутком. В одной из кучек на набережной Невы вслух читались "Известия" (все еще редкость). Тут мы узнали о задержании Государя где-то у Бологого. Тотчас же во мне проснулась острая тревога за Царскосельский дворец. Вообще, особенно страшно за все памятники, которые так или иначе "причастны к царизму". Мы дошли до нашего родного квартала "у театров". Стены Литовской тюрьмы ("замка") представляют самое печальное зрелище. Белая штукатурка над каждым окном запачкана следами черного дыма и почему-то точно помазана пестрыми мазками - желтыми и рыжеватыми. Браз видел пожар тюрьмы вблизи. Удивительно было, как во время того, что горело все внутри, оттуда с чрезвычайной поспешностью выносились большие запасы провианта, грузились на грузовики и увозились. Тут же мы повстречались с моим сотрудником в "Речи" Блюменом, который с гордостью сообщил, что "Известия" печатаются в громадном количестве экземпляров - в пятидесяти тысячах - точно это<го> достаточно, когда ни одна другая газета не выходит. - У лавок длинные хвосты (раза в четыре длиннее, чем в начале зимы), но объясняют это тем, что получилась временная задержка в поставке продовольствия и в то же время выросла запасливость хозяек. На одной из лавок Литовского рынка наклеен призыв к спокойствию и к бережливости. Местами расклеены призывы к спокойствию, подписанные петроградским общественным градоначальником профессором Юревичем. Выставка "Союза художников" в фойе Интимного театра на Крюковом канале (в бывшем манеже Половцова), куда мы по наивности отправились, оказалась закрытой ввиду реквизиции помещения под какую-то воинскую часть. При общем настроении какого-то благодушия свирепый вид часового, охраняющего вход, показался уже странным. - Наконец, зашли мы и в наш прародительский дом на улице Глинки и поднялись к милому Альбертюсу. Он, видимо, уже и думать перестал о своих службах и напялил себе алый бантик. Очень настаивал, чтоб и мы такие себе нацепили - для безопасности. Ни единым добрым словом и он не упомянул о царе. Меня вообще поражает, что ни в чем не выражается какое бы то ни было впечатление от низвержения самодержца, "помазанника Божьего"! Точно это<го> и не произошло, точно никогда никто в России не царствовал. Все принимают известие об его задержании, об его аресте как нечто давно ожиданное и естественное. И не слыхать о каких-либо самоотверженных героических выступлениях "наших роялистов". - На Екатерининском канале у Львиного пешеходного мостика против дома выгоревшего Полицейского архива (охранки?) целая гора всяких бумаг, видимо выброшенных три дня назад из окон и так с тех пор так и лежащих. Среди них кучи (ненавистных) паспортных книжек, частью погоревших или истлевших, частью новехоньких и лишь помоченных снегом. Прохожие эти документы подбирают и читают, потом снова бросают. Приставленный часовой никак не реагирует. И я поднял несколько "дел". Оказалось, что это всё прошения, обращенные к градоначальнику, или какие-то распоряжения по постройкам. Сама "наша" Казанская часть вся выгорела по Офицерской и по Каналу и еще дымится; однако каланча стоит, а с ее макушки развевается красный флаг. Дошли мы и до "Астории" (на углу Исаакиевской площади). Гостиница по нижнему этажу заколочена, однако очень небрежно, и солдаты влезают в нее и вылезают, чуть отодвинув две доски. Местами видно внутренность ресторана; солдаты бродят в поисках, не найдется ли еще, чем поживиться. Никакой охраны я здесь не заметил (вообще, милиция, о которой много разговоров, покамест, скорее, миф!). На значительном расстоянии от "Астории" пахнет вином и разбросана масса битых бутылок. Мебель свалена кучами, но люстры по-прежнему висят, как будто не попорченные. Фасады испещрены пулями, и курьезно, что стекла в окнах не проломаны, а точно очень аккуратно продырявлены круглыми дырками. На Морской с нами повстречался продолжающий сиять Браз, со своей собачкой таксой, а у Александровского сада Валечка. - Вчера последнего и его братца Ричарда чуть не арестовала партия солдат, обыскивавшая весь дом № 12 по Галерной. И уже их повели на допрос в Гос. думу, но затем им все же удалось освободиться. С крыши соседнего с ихним дома (там, кажется, помещалось какое-то полицейское учреждение) стреляли, и подозрение пало, что это именно эти два буржуя с иностранной фамилией занимались подобным делом. До ареста к ним во двор (со стороны Конногвардейского бульвара) ввалилась масса народа, которая, увидав братьев Нувель в окне, грозила им расстрелом. Отпустив Нувелей, самозваные блюстители Общественного Спасения вознаградили себя арестом "немца" - старика барона Икскуль, проживающего под Нувелями (в бывшей квартире Философовых). Его потащили в Тавриду, и уже оттуда Родзянко телеграфировал дочерям барона, что произошло печальное недоразумение и что отец завтра вернется. И сегодня к Нувелям снова явились солдаты в сопровождении какого-то мальчишки в штатском, все время размахивавшего револьвером. Эти "товарищи" требовали "выдать им оружие", однако удовольствовались дрянной студенческой шпажонкой Валечки, сохранившейся, как реликвия давно минувшей юности. Бедная, почтенная матушка Нувелей Матильда Андреевна совсем разволновалась, мальчишка же прикрикнул на нее и обратился к сыновьям: "Уймите же свою старуху, не то мы ее заставим замолчать". - Наконец, подходя уже к нашему дому, мы встречаем художников Гризелли и Натана Альтмана. Последний целыми днями торчит в Думе (во всех евреях сейчас проснулось чувство, что вот решается их национальная судьба. Сейчас Альтман обеспокоен - как бы правительство не распалось). От них и от других я слышал разные варианты о том, как при помощи частных лиц милиция "снимала" с чердаков и тут же убивала самосудом городовых. Нарбут, выйдя из дому, где он теперь живет один без жены - жена уехала на Украину (в Глухов?), - заметил прицеливающегося в него человека из слухового окна противоположного дома. Как раз мимо проходил отряд солдат, и несколько из них поспешили подняться, схватили этого несчастного и, вероятно, за углом покончили с ним. - Другой рассказ, Казы Розы. На чердаке над квартирой ее подруги, пианистки Миклашевской, были слышны шаги и возня с чем-то тяжелым; Миклашевская дала о том знать милиционерам, те поднялись, и тотчас затем она увидала, как мимо ее окна летел вниз головой городовой. Та же Каза Роза, идя с Яковлевым по Кирочной, была свидетельницей, как броневик стал без предупреждения палить по верхним этажам и по крышам домов. Чуть не сделалась жертвой шальных пуль вся семья И.М. Степанова, случайно покинувшая угловую комнату своей квартиры, в окно которой как раз <в> этот момент ударил град пуль. Очевидно, стреляли откуда-то с крыши Александровского рынка в соседние Измайловские казармы. Часть пуль даже пробила насквозь стену угловой комнаты Степановых и вонзилась в стену кабинета Ивана Михайловича. - Вечером мы с жадностью прочли последний выпуск "Известий журналистов", который кто- то из наших с трудом раздобыл. Гессен по телефону подтвердил известие, что состоялось соглашение между Советом рабочих депутатов и Гос. думой по вопросу о министерствах. Избраны, под председательством кн. Львова (он же министр Внутренних дел): Милюков (Иностр. дела), Шингарев (Земледелие), М.И. Терещенко (Финансы), Ковалевский (Просвещение) и (пожалуй, самое важное) Керенский (Юстиция). Зато продолжаются разногласия в самой рабочей среде. - Упорные слухи ходят о взятии немцами Двинска и даже Риги; с другой стороны, пронесся слух, что в Германии революция. Добужинский побывал вчера у Гос. думы. Там неописуемый хаос. Все время подходят войска - на присягу новому строю. Их с великим трудом удается задерживать снаружи и не пускать внутрь. Протискавшись под самый портик подъезда, Добужинский слышал речь Милюкова, которого солдаты подняли на руках. Основной мотив речи - продолжение войны: нужно довести раз начатое дело до конца, а для того нужны порядок и дисциплина. Видно, и сейчас он будет упорно "сражаться за Царьград"! Говорил он гладко, но, по отзыву Добужинского, очень скучно. По всему городу продолжают поиски самозваными охранниками оружия. Такая партия ворвалась и в особняк к Оливам. Но Михаил Сергеевич не оробел, не растерялся, а накричал на них и так и не отдал им своей кавалерийской шашки. Были такие мальчишки-искатели и у Раткевича - шумели, бушевали, а затем постыдно ретировались - после того что один из них, размахивая браунингом, нечаянно прострелил руку товарища. - Сейчас (около полуночи) на улице совсем тихо. Тем не менее у всех настроение кислое, и даже моя жена утратила несколько своей бодрости.

Пятница, 3/16 марта

Снова чудный ясный день - сильный мороз. Начался день с того, что неврастеничка Дуня, со слов кухарки Аннушки, сообщила, будто Думу уже разогнали и теперь все будут драться между собой. Интуитивная антиципация? Вчера из того же источника (я записываю, хоть и нельзя этого делать, - записываю, ибо это очень характерно для настроения в низах, в широких массах) мы узнали, будто убита балерина Кшесинская, а на Петербург движется целая масса войск: 16 000 казаков и три полка. Для отпора им двинуты к вокзалам вооруженные рабочие. Родзянко бежал!

Встал кислый. Ничего не хочу делать. Плафоны опротивели, даже возникла мечта - авось переворот освободит меня от непосильных обязательств. Приходят и такие мысли - вожделенные: авось революция, ее настроение, ее идеи дадут мне мужество вообще освободиться от всего, что так или иначе основано на чем-то, что я про себя характеризую словами: "Писать Сатурнов и Меркуриев для золоченых потолков в кабинетах всяких директоров". Это разве достойное занятие? И мерзость - вся эта подделка под какой-то стиль, под старину, под нечто, чем я могу любоваться, но что мне в основе своей несвойственно! С другой стороны, разве такое освобождение для меня лично не запоздало? И разве можно ожидать, что "оковы типично буржуазной культуры" в ближайшее время будут сброшены и вместо них воцарится для искусства чудесная, человечная свобода? Не направляемся ли мы вообще сейчас к еще горшему рабству?

Однако и помимо всего такого личного я глубоко встревожен всем и за всех. У меня противное чувство, что мы куда-то катимся с головокружительной быстротой! Всего неделю назад мы жили в самой что ни на есть "абсолютной монархии", а ныне мы чуть ли не в "федеративной республике"! Не то надо радоваться такой перемене, а не то - мы ударимся в какой-то хаос, из которого не выбраться... Происходит, шутка сказать, экзамен русскому народу! "Альтернатива колоссального размаха!" Или народ обнаружит свою пресловутую, на все лады прославленную мудрость, и тогда он не только сумеет уберечь свою культуру, но даст ей еще решительный толчок, или в нем возьмет верх начало разрушительное - "Грядущий Хам" (все те элементы в характерно русской жизни, которые меня всегда коробили) - и тогда сначала хаос, а там и возвращение в казарму, к Ивану Грозному, к Аракчееву, а то и просто - к Николаю II! Именно предвидится экзамен русскому народу, этой тайне, которая вот тут, под боком, точнее, которая окутывает нас со всех сторон и частями которой мы сами состоим, однако которую мы распознать не в силах: ни я, ни все мы, интеллигенты вместе взятые. Да и никто никогда не знал, что это такое - "народ", а лишь ощущал как некий символ, причем делались чудовищные ошибки и в ту, и в другую сторону... И вот эта-то тайна (даже оставаясь как бы инертной) явится теперь вершительницей не только наших узкорусских дел, но и судьбы всего мира! В такие дни, как те, которые мы сейчас переживаем, соблазн какого-то безотлагательного решения таких вопросов встает с неистовой силой; тайна мучительно приковывает к себе внимание. Лик русского народа то улыбается восхитительной улыбкой, то корчит такую пьяную и подлую рожу, что только и хочется в нее плюнуть и навеки забыть о таком ужасе!

Больше всего я разволновался сегодня во время редакционного заседания в "Речи". Мне вообще свойственно все принимать как-то символически; вот и это сборище не Бог знает сколь талантливых, далеко не очень умных и чудовищно близоруких людей, в то же время беспредельно самоуверенных, самодовольных и изворотливых, - показалось на сей раз страшным! И страшным в каком-то грандиозном, "мировом" аспекте. Ведь всюду по миру разбросаны такие же группки, такие же "коллегии", и они все вместе, не ведая, что творят, плетут ту омерзительную паутину, в которой должно погибнуть все доброе и прекрасное нашего быта. Каждый в отдельности член такой "коллегии" может быть добрейшим отцом семейства и примерным гражданином, но всех их сплотила дьявольская идея войны, они эту идею приняли в себя, сделали ее своей, и теперь каждая такая ячейка становится рассадником бедствия, зла, гибели и безумия. Впрочем, сегодня и некоторые из моих газетных коллег даже не показались мне и "мало-мальски милыми людьми". Очевидно, то, что многие среди них только что почувствовали себя какими-то "полнокровными членами человечества" (сегодня появилась декларация о равноправии евреев), как-то окрылило их, придало им какую-то особую возбужденность. И вот все, что они говорили о новой роли освобожденной России в общем мировом деле, носило, благодаря их суетливой приподнятости, очень необычный для нашей газеты приподнятый тон. И говорят они не только из-под дирижерской палочки своего принципала Милюкова, это они так действительно ныне веруют. Особенно, впрочем, их подстрекнуло известие, принесенное из редакции конкурирующего органа (тоже в значительной степени состоящего из евреев) - из "Дня". Там-де бывшее "пораженческое настроение" сменилось "патриотическим энтузиазмом". Как же в такой момент устоять? Сейчас же и возникла новая формула для выражения позиции газеты: рухнуло-де гнилое царское правительство, которое только и повинно в военной разрухе, и да здравствует молодое думское правительство, опирающееся на народные массы (ведь эти господа мнят себя знатоками народных масс и их устремлений) и способное повести "истинно отечественную" войну! Исчезла опасность, что победа на фронте укрепит "гнет абсолютизма". Тотчас и начались нотки обоснования "обновленной" войны - вспомнилась Франция, "одолевшая в 1792 году гидру реакции". Послышались фразы и цитаты из школьных французских учебников - как будто нынешнее положение России, изнуренной тремя годами самой нелепой войны, может идти в сравнение с положением Франции в первые годы революции, как будто вся нынешняя ложь похожа на те порывы, которые бодрили народный дух того времени?

<…>

Возвращаясь с этого "исторического" заседания, я попал у Аничкова моста в самую гущу манифестации, продвигавшейся по Невскому со знаменем впереди, на котором было начертано "Земля и Воля". На подъеме к мосту манифестанты остановились и спели... заупокойную по погибшим на этом месте жертвам революции. Несколько дальше встретил Щавинского, который совсем растерян и имеет вид зайца, преследуемого охотниками. Вот те и революционер! В то же время он полон любопытства. В витрине "Русской воли" уже вывешена панкарта: "Николай Романов отрекся от престола" и т.д. Прохожие читают это с видом полного равнодушия. С таким же безмятежным и вяло-деловитым видом какие-то пролетарии, чаще совсем молодые ребята, снимают геральдических орлов, украшавших аптеки и магазины "Поставщиков Высочайшего Двора" (их по Невскому немало), и тут же жгут эти символические скульптуры на разожженных кострах. Один солдат тащил золоченую лапу такого орла в виде булавы. Какой-то мальчишка, подкладывавший в огонь распиленные куски орла с вывески куафера Молэ, весело и добродушно приговаривал: "Вот тебе, Николашка! Вот тебе!" С такой же деловитостью замазывают белой краской гербы на окнах гофлиферантов.

На меня отречение Государя производит не столько тяжелое и трагическое впечатление, сколь<ко впечатление> чего-то жалкого, отвратительного. И тут Николай II не сумел соблюсти достоинство. Точно актер, неудачно выступавший в течение долгого и очень утомительного спектакля, теперь сконфуженно уходит в кулису. К сожалению, этот актер неумелыми своими жестами поджег самые подмостки - и теперь спрашивается: когда-то они догорят до конца? Удастся ли их восстановить "новой дирекции"? Или на этом месте будет пустырь? А может быть, это все только обман? Едва ли! Дурное впечатление производит, впрочем, и та всеобщая легкость, и та беспечность, с которыми воспринимается самый факт падения самой грандиозной, самой внушительной монархии! И опять что-то нашептывает старую, но уже не внушающую доверия песенку: эта-де легкость - мудрость. Будто? А как нет, как нынешние кривичи и вятичи доиграются до необходимости нового призвания варягов? Впрочем, и в таком случае вера в чудо - этот ужас русского мировосприятия, - пожалуй, не ослабнет! Да и не разберешь, что означает самая эта "вера в чудо", - означает ли она силу или слабость? Красоту или безобразие? Во всяком случае, изумительно и до предельной степени жутко, что столько крови было пролито, столько жертв заклали во имя "священного принципа монархии", а ныне его сбросили, как старую, ненужную ветошь. Сбросили - и как будто даже забыли?! Впрочем, если сегодня никто не плачет по монархам, то уже завтра наверное поплачут, и даже те, которые сейчас напялили себе огромные красные банты и чистосердечно мнят себя революционерами...

(Цитируется по: А. Н. Бенуа. Мой дневник: 1916-1917-1918. М.: Русский путь, 2003)

См. также

Февральская революция. Из дневника З. Н. Гиппиус
А. Н. Бенуа о похоронах жертв февральской революции

А. Н. Бенуа о состоянии Зимнего дворца после октябрьского переворота