История Петербурга, ХХ век, фрагменты: блокада Ленинграда - из блокадного дневника Ольги Берггольц

История Петербурга, ХХ век, фрагменты


Главная

Предисловие

Новости

Ссылки

Благодарности

Авторские права

События

Карта сайта





E-mail:
admin@fragments.spb.ru

Из Блокадного дневника Ольги Берггольц

12 сентября 41 г.
...Но Боже мой, я же знаю сама, что готова рухнуть. Фугас уже попал в меня. Нет-нет, как же это? Бросать в безоружных беззащитных людей разрывное железо, до чтоб оно еще перед этим свистело - так, чтоб каждый думал - "это мое" и умирал заранее. Умер, а оно пролетело, но через минуту будет опять и опять свистеть, и опять человек умирает, и снова переводит дыхание - воскреснет, чтобы умереть вновь и вновь. Доколе же? Хорошо - убейте, но не пугайте меня, не смейте меня пугать этим проклятым свистом, не издевайтесь надо мной. Убивайте тихо. Убивайте сразу, а не по нескольку раз на дню. О-о, Боже мой!

Сегодня в 9.30, когда начала писать, они вновь прилетели. Но бухали где-то очень далеко... Ложусь спать, а, может быть, они будут через час? Через 10 мин.? Они не отвяжутся теперь от меня. И ведь это еще что, эти налеты. Видимо, он готовит нечто страшное. Он близко. Сегодня на Васильевском в доме, как раз напротив нашего дома, попал снаряд, много жертв... Я чувствую, как что-то во мне умирает. Когда совсем умрет, видимо, совсем перестану бояться. Нет, я держусь, я держусь, сегодня утром писала и написала хорошее стихотворение, пока была тревога, артобстрел, бомбы где-то вблизи. Но ведь это же ненормально! Человек должен зарываться в землю, падать, как маленький, просить пощады. Правильнее всего - умертвить себя самой, потому что кругом позор... Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Позор в общем и в частностях. На рабочих окраинах некуда прятаться от бомб, некуда. Это называлось "мы готовы к войне".

О, сволочи, авантюристы, безжалостные сволочи!

13 сентября 1941 г.
...О, как грустно, как пронзительно грустно. Уже почти не страшно. Это неплохо, но грустно, - именно не тоска, а покорная, глубокая, щемящая грусть. Как о ком-то милом, не очень близком, с кем давно разлучили.

...Неужели я уже сдалась, иначе откуда же эта покорная грусть, эта томительная усталость.

Она еще оттого, что, собственно, ты лишен возможности защищать и защищаться. Ну, я работаю зверски, я пишу духоподъемные стихи и статьи - и ведь от души, от души, вот это удивительно. Но кому это поможет? На фоне того, что есть - это же ложь. Подала докладную на управдома, который не обеспечивает безопасность населения, но кем заменишь всех этих цырульниковых, соловьевых, прокофьевых и пр., все эти кадры, "взращенные" за последние годы, когда так сладострастно уничтожались действительно нужные люди.

Ничтожность и никчемность личных усилий - вот что еще дополнительно деморализует. Нам сказали: "Создайте в жэках группы в помощь НКВД, чтоб вылавливать шептунов и паникеров". "Еще" мероприятие, это вместо того, чтобы честно обратиться к народу вышестоящим людям и объяснить - что к чему. Ээх! Ну, все-таки сдаваться нельзя. Собственно, не немцы угнетают, а наша собственная растерянность, неорганизованность, наша родная срамота... Вот что убивает, но дело обстоит так, что немцев сюда пускать нельзя. Лучше с ними не будет ни для меня, ни для народа...

24 сентября 1941 г.
День прошел сегодня бесплодно, но т.к. времени нет, то все равно. Зашла к Ахматовой, она живет у дворника, убитого артснарядом на улице Желябова, в подвале, в темном, темном уголку прихожей, совершенно достоевщицкой на досках, находящих друг на друга - матрасишко, на краю, закутанная в платки, с ввалившимися глазами - Анна Ахматова, муза плача, гордость русской поэзии - неповторимый, большой, сияющий поэт. Она почти голодает, больная, испуганная, а товарищ Шумилов сидит в Смольном, в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного как хлеб слова. А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки... Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич и так хорошо сказала:

"Я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина и ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и Берлин, всех кто ведет эту войну, позорную, страшную..."

О верно, верно! Единственная правильная агитация была бы:

"Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни Родины, ни правительств - сами, сами будем жить".

(Цитируется по: О. Ф. Берггольц. Встреча. М.: Русская книга, 2000)

См. также

Из дневника П. Н. Лукницкого (июнь 1941 г.)

О. Ф. Берггольц. Из поэмы "Твой путь"
Ольга Берггольц о прорыве блокады